Крутите страницу дальше

2017-04-18_ Александр Рязанцев. Интервью номинанта.-В. Новокрещенова. MaskBook

Александр Рязанцев

"Дядя Ваня", Заполярный театр драмы им. Вл. Маяковского, Норильск

Александр, как создавалась световая партитура спектакля «Дядя Ваня»?


Основа любой световой партитуры всегда напрямую зависит от решений режиссера и художника. В случае нашего спектакля – это одиннадцать фортепиано на сцене. Одной из основных задач, в данном случае, было создание воздуха. Воздуха, который можно было бы потрогать. При этом, исходя из лаконичности пространства, цветовое решение тоже должно было быть простым и ясным. Поэтому я использовал только «холодный» и «чистый» свет. Эти два цвета подчеркивают два способа существования артистов, которые находятся либо в реальности, либо в собственных фантазиях и мечтах. 


С какими трудностями вы столкнулись при создании спектакля? И что для вас явилось принципиально новым в работе над «Дядей Ваней»?

Сперва режиссерское видение чеховской истории, как своеобразного концерта с большим количеством музыкальных инструментов на сцене, вызвало у меня удивление. Как-то не вязались в моей голове Чехов и концерт. Но в процессе работы такое решение стало для меня оправданным и оказалось профессиональным открытием. 


Открытием стал жанр?

Да. Меня поразило, насколько соединение музыки и Чехова, да и в целом жанр концерта, органичен для этой пьесы.


Было что-то принципиально новое, помимо жанра, что еще стало для вас неожиданным в спектакле Петра Шерешевского?

Удивительным образом, в остальном, для меня это как раз классическая постановка. Наш «Дядя Ваня» – спектакль, в котором очень четко считывается главная тема. Я часто работаю с молодыми режиссерами и довольно много с современной драматургией, поэтому привык видеть на площадке то, что не всегда понимаю (с точки зрения классического разбора пьесы).
У Петра Юрьевича спектакль строится как слоеный пирог – для разных уровней понимания. Он очень четко рассказывает общую историю, раскладывает второй план, в котором раскрывает тот самый жанр спектакля-концерта, а за ним и третий, где режиссер вкладывает сугубо свое понимание материала. У него нет спектаклей в духе «Петр Шерешевский на тему Чехова». Он читает именно сам материал. Об этом, как мне кажется, сейчас иногда забывают, а это как раз очень сложно – в своем сознании работать с автором, а не только с собственным его прочтением. С Петром Юрьевичем мы делали «Дни Турбиных» в Тюмени, и я видел, как он вытаскивает тему самого Булгакова и только потом уже добавляет какие-то именно самому Петру понятные и близкие элементы. Он очень бережно относится к автору.


Когда вы приходите на уже выпущенный спектакль и смотрите на то, как осуществлен замысел, вы что-то можете изменить?

С разными режиссерами по-разному. Многое зависит от их видения и желания внести какие-то поправки. Но я считаю, что после выпуска спектакль родился, он уже живой ребенок. Дальше он сам становится на ножки, сам растет, и каким-то образом сильно его дополнять или видоизменять, мне кажется, не очень верно.


Как в спектакле с помощью света создавалось ощущение мира, пережившего апокалипсис?

Я, честно говоря, не вижу в нашей постановке мира после апокалипсиса. Здесь на сцене вполне современный мир. И тема «Дяди Вани», мне кажется, довольно точно определена: это история про музыку души, про музыку, которая внутри нас, как ее найти в себе и возможно ли это.


Вы, считаете, что в спектакле нет ощущения катастрофы?

Это не апокалипсис, это некая выхолощенность. На сцене мы пытались передать ощущение мира, в котором мы живем, и показать насколько сложно, а, может быть, и невозможно, в нем существовать музыке души, которая заложена в тексте Антона Павловича. Апокалипсис получается как итог, как результат того, к чему мы сегодня пришли. Он отражает то, что вокруг нас, что творится в нашей душе и в постмодернистском сознании. Возможно, вот это ощущение пустоты и можно назвать апокалипсисом.


То есть этот спектакль – попытка поговорить о нарушенной гармони?

Да, именно о гармонии. О попытке гармонизировать себя. Когда в спектакле одиннадцать фортепиано начинают звучать, и выстраивается, пускай, простая, но все-таки мелодия. Я думаю, не зря у артистов на футболках фотографии первых исполнителей «Дяди Вани». В начале 20 века все звучало и все было положено на внутреннюю музыку. А сейчас вся эта стройность, нотность внутри нас утрачена. Вот о необходимости ее поиска, наверное, и поставлен спектакль. И о том, как это сложно.

 

Был вариант, когда доктор Астров полностью отключается от взаимодействия с Соней и она для него является всего лишь объектом, который как данность находится где-то рядом и с которым можно просто говорить.
Я уже упоминал, что создание образа и работа с режиссером прошли у меня легко, поэтому до сих пор, выходя на сцену, я не волнуюсь по поводу того, что вдруг что-то не получится. Но волнение, конечно, есть, оно естественное. Мне интересен в этой роли процесс, то есть то, каким образом я дохожу до этой истории на каждом спектакле. Каждый раз мне это дает абсолютно разные ощущения. Я думаю: разорвется ли в этот раз у меня внутри в клочья, или нет? Или все произойдет как-то иначе?


Кем еще из героев Чехова вы себя видите? Кого бы хотелось сыграть? 

Мне был бы интересен «Вишневый сад», я попробовал бы себя в роли Лопахина. Мне также очень близок по внутреннему ощущению Иванов. Вообще, я бы с удовольствием еще поиграл чеховских героев. «Дядя Ваня» – это не первая моя встреча с автором. Я играл Антона в спектакле «Братья Ч», постановка вышла в рамках лаборатории, которая проходит у нас в театре ежегодно. В этой постановке мы играли один из срезов жизни Антона Чехова, его братьев, отца, женщин, которые во время, описанное в пьесе, его любили и ненавидели. Уже в «Братьях Ч» я соприкоснулся со многими характерами чеховских персонажей, потому что в героях пьесы, основанной на фактах из жизни драматурга, угадываются как отдельные черты, так и прототипы героев его будущих произведений.