Крутите страницу дальше

К вам взывает Таймыр.-Н. Каминская. Журнал "Сцена", №1, 2017

К вам взывает Таймыр

Наталия Каминская

«Жди меня… и я вернусь». Автор спектакля Владимир Зуев.Режиссер Анна Бабанова, художник ФемистоклАтмадзас, режиссер по пластике- Николай Реутов, художник по костюмам  Ольга Атмадзас, художник по свету  Тарас Михалевский, композитор Андрей Федоськин. Норильский заполярный театр драмы им. Вл. Маяковского Премьера 18 ноября 2016.

Этот спектакль должен был родиться в Норильске. В городе с, прямо скажем, не иерусалимским климатом, где, тем не менее, есть своя Голгофа, и от театра до нее совсем недалеко ехать. На  гору Голгофу шли со всей страны узники ГУЛАГа, чтобы там, в нечеловеческих условиях освоить никелевое месторождение, построить для страны Комбинат. Именно здесь возник и театр – местные энкэвэдешники вообще очень любили искусство. Они буквально аккумулировали в этих местах невиданную художественную энергию: артисты, музыканты, писатели и поэты спали тут в бараках, полураздетые долбили мерзлую землю, терпели голод и побои, болели, умирали или выживали назло судьбе. И играли, пели, сочиняли, дирижировали… Огромная воронка боли и сопротивления, низости духа и его силы всасывала в себя и ученых - здесь в промежутках  смертной работы совершались научные открытия.

 Спектакль «Жди меня… и я вернусь» основан на документальном материале жизни узников Норильлага. У нескольких его действующих лиц есть реальные прототипы: астрофизик Николай Козырев (Роман Лесик), композитор и дирижер (автор музыки песни «Взвейтесь кострами, синие ночи») Сергей  Кайдан-Дешкин (Николай Каверин), поэт Лев Гумилев (Павел Авдеев). Но в этом сложносочиненном, многослойном действии фигурирует еще масса действующих лиц, не столь буквально вписанных сюдаподлинными биографиями: состав лагерного оркестра, хористки, конферансье, следователи и вертухаи. А стержень спектакля – реальный новогодний  концерт 1944-1945 года, обернувшийся для его участников-заключенных жестоким наказанием.

  Скрупулезно собранный документальный материал режиссер Анна Бабанова доверила опытному драматургу Владимиру Зуеву. Вместе они задумали не лапидарное, в стиле театра. doc. театральное высказывание, но некую фантасмагорию, зрелище большой формы, смешивающее и жанры, и стили, и эпохи, и краски. Этот ход, кажется, был единственно возможным в городе и театре, где и сейчас дышит мерзлая почва и трагическая народная судьба. То обстоятельство, что Норильлаг оказался местом уникальной концентрации творческой энергии,  продиктовало линию концерта, которая насыщает трагическое, в сущности, повествование отчаянной травестией. На лихих парных диалогах и куплетах артистов-зэков (Сергей Ребрий, Александр Носырев), на блистательно фальшивом конферансе (Александр Глушков)  зрители смеются, и это тот самый очистительный смех, который не только не позволяет впасть в черное уныние, но еще и звучит гимном Художнику как таковому, даже если он прикован цепями к обледенелой тачке.

Действие стремительно несется, то взмывая до романтических высот (оркестр, хор, вальсирующие на «гражданской» жизни нарядные молодые пары), то падая в мрачные лагерные ямы,  где совсем бытово, иногда даже чересчур натурально бьют, трясут, травят собаками. Возникают и метафизические философские разговоры – это знаменитый Козырев, полуживой от нечеловеческих условий существования делится с сокамерником своей «теорией зеркал», идеей концентрации времен в одной этой гибельной точке, откуда есть ход в прошлое и будущее. Собственно, козыревскую научную идею создатели норильского спектакля превращают в художественную. Они-то как раз свободно«путешествуют» из лагерного «здесь» в благополучное цивилизованное прошлое своих героев и в их феерическое лагерное актерство. Они не заботятся о строгих пропорциях, выдают встык несколько концертных номеров, надолго отправляют действие в мир вертухаев и зэков, чье вполне натуральное обличье прерывают скорбным метафорическим эпизодом. Здесь соседствуют и частушка, и хорал, и скетчи документ, и фантастика – всему находится место.

Происходящее на сцене напоминает путешествие через порталы времени. Один такой портал в буквальном смысле выстраивает художник Фемистокл Атмадзас. В  большой сценической коробке высится некий остов то ли театрального здания, то ли врат в сопредельный мир. Плохо пригнанные друг к другу пласты старого заржавленного железа образуют большую раму, в проеме которой клубится дым. Морозный пар, преисподняя, райские облачные дали? Туда отправляются и оттуда появляются фигуры, окутанные туманом времени. По подмосткам перпендикуляром к рампе тянется железнодорожная колея. Пространство сцены пронизано острыми лучами, будто идущими от заледеневших лагерных фонарей. А впереди, на месте оркестровой ямы расположен кабинет лагерного начальства, и здесь свет теплый, уютный, а мебель и аксессуары подлинные: настольные лампы, телефон, чернильный прибор, стаканы, ложки… Именно тут следователи и охранники общаются между собой,  допрашивают и бьют заключенных. Странный метафизический портал и прозаический, подлинный кабинет находятся в постоянном диалоге. Все, что происходит там, в глубине,  либо осталось в памяти узников, и оттого утратило реальные очертания, либо это норильлаговские будни, но они столь чудовищны и расчеловечены, что будто бы не хотят  становиться натуральными и легко узнаваемыми.Зато помещение для энкэвэдешников дышит вполне земной жизнью. Диалог пространств выходит и на иной уровень, где обитают музыка, стихи и театральная игра, непостижимо морозоустойчивые и живучие. Раз оркестровая яма занята палачами, то оркестр переместится на продуваемые ветрами подмостки, уйдет в портал, но музыка все равно не умрет. И вот оркестр под управлением Кайдана-Дешкина играет там фрагмент из «Фауста». И вот выходят из туманногопроема фигуры-призраки в сером тряпье, но в руках у них весело и нахально блестят музыкальные инструменты.

И вот ищут вертухаи дирижера на концерт, а его, оказывается, отправили в расстрельный барак. Вернуть дирижера! Начинается небывальщина. Сам эпизод попахивает гоголевской чертовщиной, ибо дирижер этот уже практически труп, его  судорожная реанимация по идее не может дать результатов, Но энкэвэдешник верит в невозможное, как в партию и правительство, как в невиданную силу руководимого ими народа. И обвисшая тряпичная фигура дирижера взмахивает руками, и  перебитые, забинтованные кисти вызывают к жизни музыку. А вдали стоит человек во фраке и будто смотрит на бренную оболочку самого себя, выхваченного из расстрельной ямы и приставленного к оркестру себе подобных.

Выходят на сцену хористки в концертных платьях, поют, после чего с них сдирают эти платья и уже в лагерном тряпье гонят в «новую жизнь». В основе эпизода – реальная история, когда любящему искусство начальству понадобился в лагере хор, и были под это дело арестованы ни в чем не повинные певицы.

«Закадровый» голос читает биографию очередного заключенного, и на заржавленных листах портала проступают фотографии. В фойе театра, тем временем расположилась выставка, и там тоже фотографии, документы, письма. На одной стене из портретов заключенных собран целый «иконостас», и это сплошь лица умных, образованных, интеллигентных людей. «Пришельцы» --написано поверху. Массовый бросок национальной художественной и научной элиты  в место их физического уничтожения? Географическая  аномалия, сконцентрировавшая энергию этих людей? Космос, питавший тех, кто чудом здесь выжил? И выставка, и, в особенности, спектакль не дают прямого ответа, но заставляют испытать сильное эмоциональное потрясение. И оставляют очень долгое послевкусие.

Теория временных зеркал, которую разработал в Норильлаге астрофизик Козырев, преображается на сцене в артефакт и тоже становится  одной из  смысловых доминант спектакля. И театр, построенный в свое время ГУЛАге; и зрительный зал этого театра, в котором потомки заключенных сидят рядом с потомками палачей; и сама наша многострадальная история, не законченная, длящаяся; и Голгофа, до которой подать рукой; и непостижимая уму энергия творчества и выживания в местах, не пригодных для жизни – вся эта мощная полифония звучит со сцены в набегающих друг на друга разностильных, разножанровых эпизодах, собираясь, тем не менее, в гармоничное целое.  Частные сюжетыскладываются в общую биографию страны.Сквозной  «концерт» лагерниковпропевает, прошучивает, талантливо травестирует  чудовищную национальную травму. Бабанова, Зуев и Атмадзас сочиняют сложный, многоплановый сценический мир, но обходятся при этом  без деклараций и проповедей. Свободно и как бы играючи они вычерчиваюттвердую линию  катастрофы, глобального преступления государства перед собственным народом. Преступления, которое так и осталось практически без наказания.И без покаяния.